Пробуждение богов (lady_dalet) wrote,
Пробуждение богов
lady_dalet

Categories:

"Что в имени тебе моем..." - 3

Я тута заглянула на один сайт и опа-на - Характеристики имен, в частности,

Пристегните ремни и включите юмор!


Немил я, хоть и мил, а ты, хотя Людмила. Но людям не мила, и им не станешь мила.

WOW!!!!

Может быть, это сказано и несколько заостренно, как всякая характеристика, втиснутая в слишком малое место. Но тем не менее — это верная характеристика, верное наблюдение нередкой в ономатологии поляризации имен.

Там, где имя очень ясно и бесспорно в своей этимологии, где его этимологическое значение навязывается сознанию и притом имеет характер не символический, а слишком явно тождественный,— там склад личности нередко оказывается в прямом противоречии с этимологическим значением имени.

Не то, чтобы между именем и личностью, точнее — между этимологическим значением имени и его энергетическим значением, нельзя было уловить связи вовсе. Напротив, внимательное проникновение в имя и в личность, носящую его, позволяет открыть нити, тянущиеся от имени к личности, позволяет уяснить себе ту первоначальную ткань, которая переродилась в данную личность, и ткань эта явно определяется рассматриваемым именем.

И когда это вскроется, то становится ясна символическая отображенность имени данной личностью, этимологическому значению своего имени не только противоречащей на поверхности, но и утверждающей это значение своими более глубокими слоями.

Тут открывается возможность видеть и понять не только то, что данная личность вопиюще нарушает этимологическое значение своего имени, но и то, что не случайно она носит его, что энергия ее имени действительно в ней действует, хотя и вызывает действие неожиданное, однако все-таки оно — деятельность этого имени, а не какого-либо другого.




Личность, как и вообще всякая конкретность, воплощая умную сущность, являет ее в себе и собой символически, как художественный образ. Когда умная сущность явно далека от возможности рационалистического объединения и упрощения по одному признаку, то художественное воплощение ее в личности не дает разрыва между символом и первообразом — именем.

Когда же этот первообраз (хотя и тут неспособный быть рационалистически расплющенным) ближе к плоскости рассудочной и легче допускает насилие над собой, обращающее его из идеи в понятие, тогда личность, воплощающая данное имя, легко может из-за крикливо навязывающегося отвлеченного признака имени, именно из-за него, не подчиниться имени и в ответ на его навязчивое требование — иметь некоторый определенный признак, быть ходячим олицетворением этого признака она показывает прямо противоположное.





Может быть, тут Людмила побуждается к этому восстанию против своего имени глубинным целомудрием, которое не дозволяет ей ходить с вывеской на лбу, объявляющей всеми буквами, олицетворением какого отвлеченного признака должна быть эта личность по мнению толпы. Но, одеваясь признаком противоположным, в глубине своей личности она освещается все-таки этим отрицаемым на поверхности признаком, и свет его просвечивает невнятно сквозь собственное более поверхностное отрицание.

Нам представляются приторными и выдуманными старинные произведения, где действуют лица с именами, значение которых слишком явно указывает на добродетели и на пороки.




Неприятны тут не только, или, скорее, не столько чрезвычайность их добродетели или порока, как формальное заявление о тех и других самими именами: по опыту, запасенному и отложенному в нас веками, но бесспорно присущему нам непосредственному чутью имен, как бы это чутье ни объяснялось, мы не верим этому прямолинейному совпадению отвлеченно-логической вывески с психологическим и нравственным, а тем более — телесным содержанием у личности, и представленный образ в его цельности с именем оценивается нами как невозможный и потому — художественно фальшивый.

... Каждый знает из жизненного опыта, что люди с чересчур явно благочестивыми фамилиями — редко бывают благочестивыми. Точно так же или даже еще более Людмила — и в отношении своего имени: ... хотя Людмила, но людям не мила, и им не станешь мила.

Да что тут особенно отцеживать: Людмила — грубиянка и такова не по какой-либо случайности. У нее — сильные порывы, но грубоватые, грубые — в басовом ключе, несколько осипшие. Сбивает с ног всех встречных на пути ее порыва. Но порыв с расчетом — не по ней; она грубиянит самому расчету, она ищет бурных столкновений с жизнью и в них не щадит себя. Но это — и не темперамент, не огонь в крови и в душе, который расплавленным потоком стекает в определенную ему вожделенную сторону.

Людмила не хочет чего-либо определенного, не добивается этого и вообще сама не знает, чего она хочет... ей нужно не определенное содержание, то или это, а форма бурных столкновений, грубых проявлений. «Ищет бури, как будто в бурях есть покой». Ей тягостна тихая речь, а нужны выкрики.



Тепло, уют, довольство ею не только не ищутся, но, напротив, отвергаются с негодованием, отбрасываются, отшвыриваются как нечто презренное и гадкое. Ее облик, в собственном ее воображении, влекущий ее образ себя самое, это — потрясение, потрясение знаменем, флагом, может быть, крестом, вообще потрясение чем-либо, довольно безразлично, чем именно. Бушует буря, громыхают марш барабаны и грубые медные трубы, свищут пули, кругом — напряжение страдания и ужаса. А она потрясает чем-то, куда-то ведет, какие-то толпы спасает и к чему-то выводит.

Такой она представляет себя в своем расцвете, на вершине своих достижений. Но для нее остается неясным и более или менее безразличным, кого ведет она, куда выводит: важен сам подъем, бетховенский дух беспредметного восстания, натиск стихии, сметающий все тихое и уютное, хотя ей порой не предлежит какая-либо цель, внутренне оправдывающая эти порывы.

Это — полная противоположность эпосу, это — ревущее море звука бетховенского Эгмонта, захватывающее и поднимающее, если безумно отдаться ему, и — пустое кипение в котле с водой, если вспомнить, что слабой мотивировкой всего этого шума служат политические страсти, весьма сомнительные в своей правоте и вдобавок давным-давно отшумевшие и ушедшие в область эпоса, хотя и довольно мелкого.



Вот так именно Людмиле хотелось бы плыть на плоту из бочек и бревен по громоздящимся валам океана, при блеске молний и в роли капитана умирающих от холода и голода несчастных — непременно несчастных путешественников. Но этот образ, как и другие подобные, для Людмилы — не театральный эффект, не тщеславие и желание удивлять и удивить собой, а подлинное потрясение. «Это — я», — жаждет сказать Людмила, но хочет при этом подлинного потрясения, подлинного подъема, подлинного подвига, и эффектом, одним только эффектом, эффектной ролью она никак не удовольствуется.

Людмила хочет эффекта, но не аффектации. Это — честная натура, преувеличенная в своей честности, подчеркнутая в ней, грубая в честности. И внутренне, и внешне честная, «такая честная, такая правдивая, что всякому дам в морду, в честности и правдивости не спущу ни миллиметра». Все представляются ей дряблыми, вялыми, фальшивыми.

Она признает только героев и склонна в том или другом время от времени усматривать идеальный облик героя. Но как только обнаружится малейшая слабость, мягкость, непрямолинейность признанного героя, он мгновенно сшибается с пьедестала пинком и обливается презрением — он обманщик, дряблый и трусливый, негодяй, не лучше всего прочего презренного стада человечишек, подлых и корыстных.





Людмила — героическая натура, может быть, не столько даже героическая, сколько желающая быть таковой. Она понимает героизм очень элементарно, как и благородство, которое отрицает почти за всем светом и которое в превосходной степени утверждает за собой. Ей даже в голову не придет сомнение, в самом ли деле ее благородство так бесспорно и дает ей право презирать всех окружающих.

Когда Бетховен стал на дорожке, чтобы заставить герцога Веймарского, Гете и свиту обходить его по газону, то, вероятно, Бетховена осенила та самая счастливая мысль о своей независимости и своем благородстве, не в пример прислуживающемуся Гете, которая обычно вдохновляет Людмилу.

Ей ненавистно довольство, но там, где несчастие и горе, она — на своем месте; там она забывает о жестком осуждении людей и готова на всякую жертву, порывистую и без оглядки. Она делается тут находчивой, предприимчивой, может повести за собой, влить энергию, овладеть положением и — в самом деле вывести. Сестра милосердия, фельдшерица, маркитантка, революционная деятельница — она тут на своем месте.



Не отличаясь вообще глубоким умом, чуждая созерцания, она оказывается тут нередко благодаря своему порыву, не знающему оглядки, своей грубости, не задерживающейся на подробностях и оттенках, умнее умных. Она рубит топором, хватается за топор согласно основному своему влечению к действиям грубым, когда другие, более опытные, стали бы применять тонкие, ею презираемые инструменты, и в минуту опасности может оказаться более правой в своей грубости, нежели другие — в их тонкости и осмотрительности.

Здесь она ведет, теперь милая людям, да, людям, а не человеку. Она, в героические моменты, мила толпе. Человеку же она не мила, да и не хочет быть милой, а потому грубит ему, человеку: слишком мелко, слишком мягко, слишком мало, по ее оценке, быть милой отдельным человекам.

Tags: имя, настроение, человек и мир, юмор
Subscribe

Posts from This Journal “имя” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments

Posts from This Journal “имя” Tag